Умберто Эко, «Имя розы»
«В скриптории холодно, палец у меня ноет. Оставляю эти письмена, уже не знаю кому, уже не знаю о чем. Stat rosa pristina nomine, nomina nuda tenemus».
«Роза прежняя — в имени, нам остаются лишь голые имена». Или, как говорил Вийон, «но где же прошлогодний снег?»
Шерлок Холмс и Ватсон нашли машину времени в кладовке миссис Хадсон и переместились в XIV век, причём Ватсон ещё и помолодел лет на двадцать. Увы, частные инквизиторы в этот не вполне просвещённый век никому не нужны, инквизиция — дело казённое, так что Шерлок Холмс несколько неумело исполняет роль дипломата под псевдонимом Вильгельм Баскервильский. Впрочем, на казённой службе он тоже побывал, но ему не понравилось. Теперь он разбирается в ересях так же хорошо, как раньше в сортах табака и гарнитурах газетных заголовков. Он легко может отличить не только вальденца от катара, но и катара от богомила, что весьма и весьма непросто. За неимением табака и кокаина в XIV веке ему приходится жевать гашиш.
В принципе, неплохо там жилось, в XIV веке. Главное — не впасть в ересь, чтобы тебя ненароком не сожгли. А так проводишь весь день в библиотеке, точнее в скриптории: там, как в Ленинской библиотеке, книги приходится заказывать по каталогу, прямого доступа к ним нет. Читаешь, переводишь, переписываешь, рисуешь миниатюры: полтуловища человека, полтуловища коня. Так Божья мысль яснее доходит. В библиотеке, ясное дело, есть спецхран, а где его нет? Вот один монах и попал в беду, слишком заинтересовавшись книжками, которые руководство сочло неподходящими по идеологическим причинам. Проявил недостаток христианской партийности. И тут такое началось. Аббат нервничает: к нему в аббатство иностранная делегация едет, а тут такое непотребство — что ни день, то новый труп. А Вильгельм хоть и говорит «элементарно, милый Адсон», а всё же ему тяжелее приходится, чем в благоустроенном Лондоне XIX века. Даже нервничает:
«Значит, мы снова ничего не знаем. То есть не сдвинулись с места», — сказал я в великом унынии. Вильгельм остановился и посмотрел на меня довольно-таки неласково. «Милое дитя, — сказал он. — Перед тобой бедный францисканец, который, не имея ничего, кроме скромнейших познаний и скудных крох догадливости, коими снабжен по бесконечной милости Господней, сумел за несколько часов разобрать тайнопись, составленную человеком именно для того, чтобы никогда и никто эту тайнопись не разгадал… И ты, жалкий, неграмотный балбес, смеешь заявлять, что мы не сдвинулись с места?»
Часть шуток требует эрудиции — чтобы, например, узнать цитату из Людвига Витгенштейна, которую Эко устами Вильгельма приписывает германскому мистику. Было интересно, когда Вильгельм разбирает отличие между вещью, знаком (идеей) и образом на примерах сбежавшего коня Гнедка или единорогов.
Всё повернулось в трагичную сторону, когда приехал настоящий инквизитор и сразу обнаружил контрреволюционеров, пардон, еретиков и ведьм.
Вильгельм, процитировав Адсону лестницу Витгенштейна, советует её отбросить. Эко, похоже, последовал совету сам: шестьсот страниц улик, ересей и латыни — и в конце остаётся одна строчка про голые имена. Лестницу отбросили, роза сгорела, слово «роза» осталось. Прошлогодний снег, одним словом.
