Роман Шмараков, «Овидий в изгнании»

«Она завела в третий раз Историю о чудесном пироге и подвергнувшемся мальчике». На этой фразе я понял, что книгу дочитаю, что бы ни случилось. Царевна-лебедь устало прислоняется к мачте, внизу фосфорически дышит море, в нём гадов «больше, чем в органах исполнительной власти», а Левиафан, в свой час вызвавший замечание Аристотеля, что животное длиною в три коломенские версты есть животное невидимое, самозабвенно резвится в бурунах. Это не абзац, это ковёр — и ковёр, который ещё и летает.

Название не врёт. «Овидий в изгнании» — действительно «Метаморфозы», только Овидия выслали не в Томы, а куда-то между Тулой и подземным царством. Здесь десятки перепутанных историй, где каждая на бегу превращается в другую, и боги заняты тем же, чем в Риме: мелочной справедливостью. Бог гобоистов Томазо Альбинони одновременно спасает и наказывает гобоиста, согрешившего с женой скрипача: расцветка грешника отныне мимикрирует под цвет проймы, висящей в платяном шкафу означенной жены. Овидий ровно так и работал — наказание всегда немного рифмуется с преступлением и всегда чуть слишком красиво, чтобы быть справедливым.

Охват — от преисподней до космоса. Благожелательные инопланетяне, как положено, исполняют желание; беда в том, что гуманоид в этот момент думал о некстати заглянувшей соседке: «чтоб тебе покойный муж с кладбища чеснок принёс». Дальше — точно по Овидию: желание исполняется буквально.

Не всё ровно. Одиннадцатую главу, как честно сообщает автор, написал знакомый ему сантехник, и уровень заметно просел (хотя приём-то старый, стерновский: автор отходит покурить, а текст пишет кто попало). Тринадцатую, четырнадцатую и пятнадцатую я читал по диагонали и, признаться, подозреваю, что книга от этого не пострадала. Но это, кажется, тоже овидиевская честность: «Метаморфозы» никто не читает ровно, там тоже есть книги, которые перелистывают до Пигмалиона.

Главное же — тепло. Шмараков издевается над всем, кроме языка; язык он любит до неприличия, и эта любовь просвечивает сквозь любой чеснок. Смеёшься не над героями, а вместе с автором над тем, какая чудовищная и нежная штука русская фраза, если позволить ей идти, куда хочет.